и горят те многие Солнца разноцветными огнями радости, фейерверками шлют свой золотой свет, плавя тоску и усталость. И все царапины становятся незначительны, лоскутными оказываются и блеклыми, а ватман - всего лишь обычной иллюзией. И Чайковскому совсем не страшно тогда прыгать в свое новое люблю. По-детски и по-наивному смеяться звонче студеной январской воды, и бросаться снова и снова. Самое-самое, самое важное и самое по секрету он уже сказал Ей и был услышан...
а мир, где он одинок, идет сплошными помехами и венозным молчанием, в кислых упаковках и уловках. И место его чуть теплое уже заняли, вот и в шею толкают. Его спиральная орбита на исходе, а он продолжает жить! Пусть будет так - случайно и с редкими новостями, а он сможет, он выстоит!
и я Никогда не прервусь! Откликнусь на каждый твой зов, ставший для меня самым личным как кровь и дыхание. И я всегда здесь, я подаю сигналы: ну, выходи же! Сверяю всухомятку по списку самое шершавое и необидное, в грубое сердце впечатанное, спелыми знаками и горящими глазами, Жги, солнце, зажигай! Мне необходимо видеть миллионы лет и ощущать Твои мягкие шаги. И тогда не снега и не рельсы, а только музыка будет мерить пространство. И, разбежавшись, щелкнет квантовый прыжок, свернется кровь в рулоны, а я стану искать тебя в гугле...
и не пульсирует больше, не бьется.
кончились тогда все твои ленты на железнодорожном плече, осели на пустом перроне вороньим шепотом, мимолетным выцветшим хлопком.
только голос и остался. Последний самый и самый необоженный. А мне осталось только ждать, перебирая бинты. Открывать и снимать, открывать и снимать, выпуская весь сок наружу. А вдруг опять без продолжения?
новостей нет, и не будет! Запретили тогда, включили ключицы и повернули. Вспыхнуло!..
А внизу огем, внизу дымом везде стало. Резали тогда без лести, кромсали и напрямик, на белые воротнички. Вечная ходьба иероглифов. Все перемены на лицо, все доказательства!..
хлоп! Сорваться вверх, в самую кружевную высь, где честно все и все наглядно. И дышится там не так - легко, свободно и втрое роднее. Там музыкой измеряется пространство, бьет по самому сердцу, на каждый вдох, на самую полную мегапленку. И где там я, где ты? Закрыть незримую сненку меж миром и нами! Непрерывно раскаленными пальцами удерживать друг друга, сливаясь, становится единым!..
И заруба моя теперь стала чище и светлее, чем бинт. И звуки никогда не кончаются. Когда задаром - тем и дорого. И готов я теперь ко всему и на все! Бесстрашен стал я, как и ты! Без всяких примесей...
...и письма ведь уже давно ходят напрямую, без названий "222271180". И каждое сегодня бывает самым долгожданным...
Кама С утра по дороге с небритым вахтером,
Глупый стишок почему-то мне кажется вздором!
Снова с утра негодяй не пускает в автобус,
И с бодуна не в ту сторону крутится глобус!
Вот так и виделись они, изредка: от бала к балу, мимолетными встречами и скомканными прощаниями. А все остальное время расходилось по шву липкой золой неведения. Бах!
И он вставал: пробуждали его соленая известь известий, засохший цветок в синем конверте с размытым адресом. Странно было уже и горько. И он презирал их накрахмаленные лица, стерильные слова и пошлые мысли. Видел, как замешивают на желчи лазоревый мед да в нежно алое горло.
Не хочу!
Не желаю!
А ему: «Нет, голубчик, принимай и понимай!»
Долго терпел он, а потом сорвался. И кровь шелестела вне, а сам кружился в море Ее воздушных пузырей, взасос целовал. «Смотри, сердечко мое! Здесь я, жив еще, жив!» И тысячи солнц загорались еще ярче, а сотни крыльев неслись еще стремительнее.
И было тогда Ganz egal. Наплевать на всё и вся. Вот тогда-то, вероятно, и вступили они на другую полосу. Понятную только им и больше никому. И побежали-потекли километры, стуча и щелкая, до полного двухсотлетия, до сих пор…
И неизменно два слова в конверте «Искренне ваш!», а ниже - инициалы…
