Когда пойдет дождь – постарайся не думать о вечном,
трогая влажный нос поджарого города.
Не мир в эту ночь пришли принести, но меч нам
шорохи улиц. Лезвием света вспороты
тени.
Напалм интифады разлит по бруcчатке.
Студенты-арабы от грязной свиной заразы
прячут суровые лица под арафаткой
и тщательно моют руки перед намазом.
Молва пролетела, что там, на чумных просторах,
где солнце садится над твердью границ шенгенских,
на хелловин превратилась в тыкву карета «скорой»
и реки отравлены горькой звездой инфлюэнцы.
***
Холодным утром плацкартный вагон из Львова
привозит в город командировочного Христюка.
Бросают под ноги ему без единого доброго слова
проклятия, хлорную известь, зубцы чеснока.
Он хочет поведать всем, пересилив кашель,
как пятью пластинами тамифлю
накормил толпу –
но только хмельная вокзальная шлюха Маша
слушает, гладя рукой по горячему лбу.
Ловит слова и его утирает пот – но
он замолкает, чтоб, наконец, обнять ее…
А на билбордах рекламное место свободно
для самого главного в этом сезоне
распятия.
***
Пройдет сорок дней и эксперты объявят о чуде:
в крови его не было вирусов и даже холестерина.
Тогда, сняв повязки, прозревшие разом люди
восславят невинно убитого божьего сына.
Макдональдс включит в меню три вида причастий,
свободная касса затянет в экстазе соло:
Ешь его плоть, ешь, ешь, разрывай на части!
И запивай вспененной Кока-колой.
***
За миг до безвременья Он с Ней
успеет проститься.
Скажет: не убоюсь своры клыкастой и пиршества наглецов.
Но когда пойдет снег, когда упадет плащаница –
не смотри, милая,
не смотри, светлая,
