2009-02-03 : mercurianka : Военная токсикология

«Если у мужчины тонкий член, это совершенно не означает, что он плохой человек». Мысль колыхается у меня в мозгу параллельно движениям лампочки, штатив которой прикреплен к стене двумя шурупами. Лампочка висит над столом, заваленном бумагами, картонными папками на завязках, сломанными карандашами и прочей канцелярской ерундой. Я опираюсь о стол обеими руками. Он шатается, потому что позади меня усердно трудится самый красивый преподаватель кафедры военной медицины и токсикологии, - сосредоточенно двигается, мерно пыхтит и посапывает. Преподаватель молод и хорош собой. Об этом еще до непосредственной встречи с ним доложили мне институтские подружки. Самая близкая подружка, Светочка, вообще потеряла от препода голову. Мама Светочки заведует кафедрой детских болезней. Дочка, не напрягаясь, просто посещает все занятия, вовремя приходя на зачеты, - хорошая оценка ей все равно гарантирована,. - Юрий Васильевич долго выспрашивал, кто ты и как учишься, а потом сказал, что отрабатывать пропуски ты будешь долго и печально, - шептала Светочка за секунду до звонка. Раздался звонок и в аудиторию вошел тот самый грозный токсиколог. Сердце трепыхнулось, оборвало плотные связки перикарда и с плеском шлепнулось мне в брюшную полость. Преподаватель материализовался из девичьих снов, - высокий, стройный, узкобедрый и широкоплечий, с тонкими чертами лица и изящным носом. Мой мужчина мог выглядеть только так. Он прошел к учительскому столу, поздоровался и начал перекличку. Нельзя сказать, что я сильно переживала по поводу токсикологии. Три последних школьных года в школе были посвящены химии, - лабораториям, олимпиадам, турнирам и конференциям. Но только в самом сладком и стыдном сне можно было бы увидеть такого мужчину. Я предельно сосредоточилась, чтобы мой язык удержался в ротовой полости и четко выполнял свою речевую функцию, - потому как он рвался плюхнуться в живот вслед за сердцем. По законам института, преподаватель имел право просто выгнать меня с семинара, - за десять неотработанных пропусков. Это грозило походом в деканат за допуском, выслушиванием воплей краснорожего декана-хирурга, что славился нетерпимым отношением к любым представителям человечества, и старательным тыканьем ему в нос справки о затяжном гриппе. Между тем препод назвал мою фамилию. Я встала с готовностью позорно покинуть помещение. Он же спокойно разглядывал мои руки. «Слава богу, успела вчера на маникюр» - не в тему подумала я. С тем, что крыша скоропалительно улетела и возвращения ее на место ближайшие пару часов можно не ожидать, я смирилась и чувствовала себя совершенно спокойно. - Где вы были две недели? – спокойно спросил препод, – болели? Ладно. После занятий жду вас у себя в подсобке, каждый день будете сдавать по одной теме. Пока идите к доске. Одногруппники насторожились и приготовились к расправе. Всем понятно, когда убьют одного, - придет очередь других. Слава богу, свойства фосфоро-органических ОВ я выучила еще пару лет назад. Препод был приятно удивлен. Поставил пятерку. Однако отменять пытки по отработке пропусков не собирался. После пары я отправилась искать камеру. Его кабинет находился в подвале старого здания, построенного полукругом. Винтовая лестница впустила в длинный, плохо освещенный коридор. Кабинет, сказал препод после урока, в самом конце коридора, за выступом стены. Я шла, скользя взглядом по пожелтевшим плакатам и красным огнетушителям на стенах, по шкафам со стеклянными дверцами. Внутри, на полочках - противогазы, респираторы, какие-то баллоны, а на крючках - образцы моделей спецодежды различных степеней защиты. Все эти штуки я видела раньше только в учебнике. Долго ждать не пришлось. - Проходите, пожалуйста, - Юрий Васильевич зачем-то оглянулся и быстро отпер дверь Личный кабинет похож скорее на камеру пыток, его расположение в подвале пусть ненастоящего, но замка, только усиливает это впечатление. Посреди каменного пола стоит длинный металлический стол, такой же, как в анатомке, но без отверстия посредине. - Зачем это? – я провожу пальцем по блестящему металлу. - Я занимаюсь массажем, - просто сказал он, - так что вы знаете о сортировке и путях эвакуации раненых? Тему я практически вымучиваю. Что я знаю о путях эвакуации, когда я не была на войне? Только то, что во время эвакуации маминой семьи из Украины в Уфу начался обстрел поезда с самолетов. Дед, опасаясь бомбежки движущегося состава, столкнул с поезда жену и двоих детей. Спрыгивал сам - и неудачно приземлился, повредил плечо, сломал ключицу. Спустя сорок лет после войны жаловался еще на боль в правом плече. Рассказывать нужно было вовсе не это, а какие-то схемы и принципы, которые я не знаю, не понимаю и знать, по большому счету, не хочу. Гораздо больше меня интересует сам Юрий Васильевич. Но показывать это категорически запрещено, я мнусь и блею всякую чушь. Кажется, он понимает, что сегодня дождаться от меня каких-то признаков работы ума невозможно. - Чаю хотите? –поворачивается к навесному шкафчику и снимает с полки металлическую банку. Точно в такой синей, с танцующими индианками, банке моя мама лет двадцать держала черный перец и лавровый лист. Воду он греет кипятильником в литровой банке, чай заваривает в надтреснутых белых чашках. Я выуживаю из сумки половинку бублика и золотистый пирожок с капустой из институтского буфета, так и не съеденный в обед. Раскладываю поломанный бублик и половинки пирожка на обратной стороне какой-то схемы. Мы сидим с чашками в руках на его железном столе, болтаем по-детски ногами и разговариваем. Это очень вкусно – есть пирожок с тушеной капустой, запивать его сладким чаем с лимоном и смотреть в красивые глаза. Тело размякает, в голове становится пусто и тепло, а в груди сидит что-то щекотное, - ждет, ждет жадно, с нетерпением, ответа на один маленький, подкожненький такой вопрос. Почему преподаватель пьет с тобой чай в своем кабинете, в подвале? Но ничего не происходит стыдного или страшного. Он рассказывает о своей собаке, как у нее случился приступ аппендицита, и операцию делал его друг, с которым вместе учились на пятом, что ли, курсе. Потому что было это далеко от города, а друг мечтал стать хирургом и всюду таскал с собой чемоданчик с инструментами. Вот они и пригодились. Правда, собака после той операции осталась почему-то хромой, видать, задел он ей какой-то нерв. Но все равно она выжила. А иначе погибла бы. Друг потом погиб в какой-то горячей точке. Он был военным врачом, хирургом. Вот такая история… А еще он рассказывает, как плавал вокруг Африки на военных судах, судовым доктором. И ели они тогда жареные бананы, потому что картошки не было. Гадость это – жареные бананы, особенно когда ешь их четыре месяца подряд, а вначале – ничего, даже вкусно. Зато дома потом неделями ешь жареную картошку, пока воротить не начнет… Мне бы слушать его и слушать, но здесь нет ни часов, ни окон. Подвальное время стоит на месте. А снаружи может быть уже и ночь. Или утро. Или вообще Новый год, пьяный народ хавает оливье, дети тусуются в своих комнатах, примеряя подаренные варежки и носочки, а взрослые смотрят по телеку «Иронию судьбы»… Мне нужно идти, я сползаю со стола и начинаю прощаться. А вместо прощания он вдруг прижимается к моему лбу губами. И замирает так на несколько бесконечных минут, за которые вполне мог бы быть зачат, выношен и рожден новый ребенок… Модуль по токсикологии рассчитан на три недели. Каждый день я прилетаю в институт с единственной мыслью увидеть Юру, как уже мысленно его называю, беспокойно жду окончания пар, чтобы снова оказаться в подвале. Ведь у меня так много еще незакрытых тем. Он спрашивает меня по предмету, я даже прилично отвечаю, - не хочется перед ним позориться. Потом мы пьем чай или вино, а у меня с собой уже припасены или две оранжевых мягких хурмы, или пара пирожных, или сосиски в тесте, - мы любим эту студенческую еду одинаково страстно. Из разговоров давно исчез социальный оттенок, мы перешли на «ты», провокационные темы звучат все чаще. Он говорит о сексе так, будто изучал и Тантру, и Камасутру, и Ананга-Рангу одновременно, на практике. Духовность и еще раз духовность, - он очень убедителен в своих тезисах, я слушаю его, раскрыв рот. Куда уж мне, с тем десятком любовников, что были у меня за пару лет взрослой жизни. Кажется, он гуру, и тем более растет во мне жгучая заинтересованность. Еще я знаю почти все о его семейной жизни. Она близится к концу, сказал мне Юра, - жена не любит его, а он не любит жену. Давно хотел ребенка, маленькую кудрявую девочку. Но у жены не может быть детей, - неудачный аборт. Когда они испугались будущего. А теперь расплачиваются вдвоем. Но вина лежит на обоих и омрачает отношения. Впрочем, какие отношения? Давно уже чужие люди, она даже домой приходит не каждый день. Кажется, у нее есть мужчина, все там вполне серьезно. Впрочем, секс с нею никогда не был ярким, неизлечимая фригидность на анатомической почве. Но что уже говорить об этом, - ошибка молодости… А если бы тогда родилась девочка, - назвал бы ее Юлькой и любил бы больше всего на свете. Да? Тебе тоже нравится это имя? Какое удивительное совпадение, - когда ты выйдешь замуж и родишь дочку, назовешь ее Юлькой. Ты красивая, я представляю, какой красоткой будет твоя дочь… Как красив ты, мой хороший, Юра, Юрочка… Он снимает с меня платье. Расстегивает ремешки на туфлях (девяносто долларов – бешеные деньги, белый лак, закругленный носок, наборной квадратный каблук, - последнее слово моды, подружка привезла прямиком из Италии, туда ее возил муж. А у меня мужа нет и вряд ли будет, если только не…) Он раздевает меня донага, а я думаю, что у меня-то как раз могут быть дети. Образ кудрявой Юльки материализуется в пространстве темного помещения, и мы уже здесь втроем, - я, Юра и Юлька. Мы будем счастливы втроем, – должен же быть на земле хоть один человек, которому я смогу быть нужной. Так пусть это будет он, –как никто другой, он заслуживает счастья! Он укладывает меня на металлический стол. Умудрившись как-то очень быстро накрыть его перед этим тонким одеялом и белой простыней. Откуда у него в кабинете постельное белье? – думаю я, но потом вспоминаю, как спала на дежурстве в хирургии, и врач уложил меня рядом, к себе в подмышку, - потому что у меня постели не было, а у него всегда было домашнее белье, - привычка опытного дежуранта. Хотя какие тут могут быть дежурства – на теоретической кафедре?.. Да мало ли. Кафедра военная, может, они охраняют оружие… В подвале холодно, боюсь, что скоро стану похожей на синюю пупырчатую курицу. Когда таких кур «выбрасывали» в советских еще гастрономах, за ними выстраивалась бесконечная очередь. Мама говорила, что эти бедные животные умерли своей смертью от недоедания. Но он наваливается своим телом и крепко прижимает к себе. Холод снаружи отступает, но пробирается внутрь. Всегда немного страшно делать «это» впервые, с новым мужчиной. Тем более, раньше «это» никогда не происходило в обстановке, когда за тонкой дверью стучат каблуки, переговариваются мужские голоса, подо мной – металлический стол, похожий на те столы в анатомке, с трупами, а сверху – красивый и незнакомый преподаватель военной токсикологии. И как-то все получается не так, как представлялось по ночам. Он не шепчет в ухо нежности, не целует так, как нужно было бы целовать до головокружения. Его руки не ласковы, он не пластичен. И как-то пахнет. Запах то ли домашних сырников, то ли щей из квашеной капусты лезет в нос, я отворачиваю лицо, представляя, как утром он завтракает в компании жены, что вроде бы от него совсем ушла… На завтрак у них почему-то щи из кислой капусты, а потом сырники со сметаной. И светлый, приготовленный с экономией заварки, чай, сладкий, как в детском садике. Тогда нам наливали его половником из зеленого эмалированного ведра, подписанного кривыми белыми буквами «чай». Он спешит, словно точно известно время, когда в дверь постучит следующая студентка. Не успеваю ни расслабиться, ни прийти в себя, ни почувствовать хоть какой-то восторг, а Юра замирает, потом, придерживая презерватив, вынимает из меня член. Скосив глаза, успеваю заметить, что член маленький и белый, как аскарида в банке со спиртом. Надо же, - такой большой красивый мужик, - а такой у него мелкий пенис, - мелькает мысль. Тебе надо одеться, - говорит он, повернувшись ко мне спиной и натягивая на белую выпуклую задницу растянутые серые трикотажные трусы. Молча, беспрекословно сползаю со стола, натягиваю платье, туфли… не знаю, что говорить, - мне кажется, что этот секс очень мало похож на ту любовь, что представлялась между красивыми молодыми людьми. Он вскользь целует меня в затылок и подталкивает к двери: через полчаса заседание кафедры, и нужно еще подготовить доклад. Но мы встретимся на следующем занятии. Кстати, там у тебя еще куча отработок! Подмигивает и торопливо-нежно выталкивает меня из кабинета. Оставшиеся до конца модуля две недели приходится зубрить токсикологию так, как не зубрился за четыре года еще ни один предмет. Я четко знаю различия в фасонах защитной одежды разных степеней защиты. Разбираюсь в степенях облучения и стадиях лучевой болезни. С ходу отличаю один дозиметр от другого, а устройство оружия массового поражения отлетает от зубов. Потому что Юра строг со мной, как ни с кем более. Вызывает меня на каждой паре, долго мытарит по теме, но после ответа я остаюсь без оценки. Это означает, что после занятий я должна спуститься в его казематы и лечь на металлический стол. Он не утруждает себя романтическим обнажением моей хлипкой натуры. «Сама, сама» - словно витает в воздухе. Я снимаю платье и трусы и молча поддаюсь экзекуции. Впереди еще государственный экзамен. Военная токсикология – это не хухры-мухры в медицинском ВУЗе. Есть вероятность, что на экзамене отвечать я буду именно ему. Вот и приходится мне бродить вниз-вверх по винтовой металлической лестнице. Мы не ведем задушевных бесед. И чай он уже не предлагает. Скорое унылое совокупление посредством его белого тоненького члена, скорый финал, «одевайся» и «до завтра, у нас еще много неотработанных тем». В принципе, мне плевать и на его сморщенный пенис, и на походы вверх-вниз по винтовой лестнице под взглядами других преподавателей. Если бы только я не видела других девушек, украдкой покидающих этот подземный кабинет. Меня душит ревность, - девицы выше, стройнее, красивее и ярче меня. Кроме того, он улыбается им. А я давно уже не видела его улыбки. Впрочем, я успокаиваю себя мыслью, что эти девушки не прошли еще стадию чаепития и разговоров о полуразвалившейся семье и милом ребенке по кличке Юлька. Я снова стою, опираюсь руками о столешницу. Письменный стол шатается и стучит о стену, колебания передаются лампочке, прикрученной убогой держалкой к стене. Юра пыхтит у меня за спиной, обдавая запахом сырников и щей из кислой капусты. Я считаю фрикции, примерно прикидывая, когда смогу вытащить из себя его хлипкий пенис и свалить по делам. Из коридора, как обычно, доносятся звук шагов и мужские голоса. Внезапно к привычным и более-менее безопасным звукам добавляется новый, от которого спина покрывается холодным потом. По каменному полу решительно цокают металлические шпильки. Я выдергиваю кусок Юры из себя и отпрыгиваю на средину кабинета, к столу. Быстро натягиваю платье, молясь, чтобы не надеть его навыворот, и втискиваю ступни в туфли. - Юра! Открой! – женский голос взрывается у меня в черепе. – Открой немедленно! Юрий Васильевич, самый красивый преподаватель кафедры военной токсикологии, босиком бросается к двери и набрасывает рубашку на дверную ручку. Ручку дергают снаружи, и оттуда сочится явное намерение выломать дверь с мясом. - Открой! Я знаю, что ты здесь! Он прижимает палец к губам – «Молчи!» Собственно, я не чувствую ни малейшего желания выступать. Напротив, мне хочется, чтобы разверзся каменный пол, обнажился скрытый подземный ход (чем черт не шутит. – это же старинное здание!), и я смылась подальше из этого балагана. - Кто это? – одними губами спрашиваю я. - Жена. Жена, очевидно, вернулась после долгого заплыва с серьезным мужчиной, - «у них там все серьезно!» и решительно настроена вернуть любимого мужа в лоно семьи. Наверное, что-то важное для себя осознала. Глядя в его перекошенную физиономию, я понимаю, что именно такая интерпретация событий с моей стороны была бы ему сейчас наиболее выгодна. Но интонации снаружи явно не принадлежат женщине с огромным чувством вины. Это голос женщины, обладающей законными правами, оскорбленной и страшной в своих эмоциях. Стою, опираясь спиной об железный стол. «Пусть скорее грянет буря!» - неуместно всплывает призыв классика. Какая глупость. Пусть утихнет буря, чтобы я немедленно удрала с поля этого позорного боя! - Девушка в клетчатом платье, я видела вас! – кричит снаружи разъяренная дама. Я молчу. Такое поражение я не представляла даже в самых бредовых фантазиях. За дверью прибавляется количество мужских голосов. Внутрь доносятся тихие увещевания. Очевидно, коллеги из мужской солидарности взяли на себя роль успокоителей разгневанной женщины. Юра подходит к двери. - Ира, отойди в преподавательскую, я сейчас приду. - Сволочь! Подонок! Ты трахаешься там с какой-то сукой, а я должна уйти, чтобы выпустить твою потаскуху? - Это не потаскуха, это обычная студентка. Мы занимались по предмету. - Почему же ты не откроешь дверь, скотина? - Я не намерен разговаривать с тобой в подобном тоне. Отойди, я выпущу девушку, и мы поговорим. -Почему же ты не можешь открыть прямо сейчас? – его жена логична, и я сейчас, как ни странно, полностью на ее стороне. Другое дело, что в данный момент я – ее ситуативный враг. И она представляет для меня реальную угрозу. Голый Юра стоит у письменного стола. Одежда его лежит на металлическом столе – посреди комнаты. Угол, где он находится сейчас, не попадает в зону обозрения из замочной скважины. Но путь к средине комнаты как на ладони виден от двери. Я понимаю, что он не доверяет рубашке, закрывающей маленькое отверстие. Может, там есть щель, и жена засечет его обнаженность в момент пробежки. Кроме того, эта рубашка и есть его верхняя одежда. Он может либо сдернуть ее и надеть, открыв тем самым обзор, либо стоять голым, но за прикрытой замочной скважиной. Выхода нет, он стоит без штанов и рубашки, пенис съежился и спрятался в низ живота. «Боится, что оторвут» - неуместное злорадство шуршит у меня в голове. Надо полагать, что в подобной ситуации оказывались когда-то и его коллеги. Потому что, с полным пониманием проблемы, они приходят к нему на выручку. Высокий женский голос отдаляется под утешающий мужской шепот. Наверное, ее таки увели в преподавательскую. Юра несколько минут стоит под дверью, по-звериному прислушиваясь. Потом делает красноречивый жест по типу «выметайся» и рывком открывает дверь. Хватаю сумку и лечу по коридору, к спасительной винтовой лестнице. Вдогонку летят проклятия, а спину прожигают любопытные взгляды. По улице стараюсь не бежать. В животе у меня шевелится мокрая пухлая жаба. Если растрясти жабу – меня вырвет прямо посреди улицы. В принципе, очень хочется вырвать. Жаба плещется в непереваренных остатках пошлости. В этом же тухлом месиве болтаются ошметки романтических чувств, красная мясная Юлька, крутобедрые студентки с белыми волосами, скрученные так, будто прошли цикл стирки в стиральной машинке – автомате. Все эта гадость смоталась в плотный клубок, что подпрыгивает и стучит снизу по диафрагме, вызывая у меня нестерпимую тошноту. Я сворачиваю за угол, там вход на рынок. Через два ряда – бочки, там продают квашеную капусту. Мне кажется. что кислый вкус – единственное, что моет спасти меня в этот момент. Прошу килограмм, расплачиваюсь. По дороге с рынка до остановки автобуса я иду, непрерывно таская в рот большие мотки тонко нарезанных листьев. Тошнота уходит. Но жаба в желудке распухла до такого объема, что я не могу дышать. Захожу в подворотню, склоняюсь за воротами и нажимаю руками на область желудка. На асфальт выплескивается только что съеденная, плохо прожеванная, капуста. Но жабы еще нет. Засовываю в рот два пальца, нажимаю на корень языка. Рвота толчками вылетает изо рта. Вот на свежевырванную кучку падает недожеванная красотка с длинными ногами. Вот вылетает мелкий белый пенис. Вот плюхается красномясый младенец Юлька. И наконец, шмякается жирная тушка омерзительной дохлой жабы. Все. С пустым желудком и пустой головой я иду к автобусной остановке.

Оригинал текста - http://teplovoz.com/creo/14939.html