2013-07-13 : председатель : Странная история Степана Петровича

Степан Петрович был немногословен. Он вырос в Угледаре. Говорят - там лучше не рождаться. Быть здоровым там не получится, там только, нахуй блядь, получится учиться на шахтера и стать шахтером, или забухать и умереть в обещанные сорок, или уехать - это, нахуй блядь, заявка на успех. Степан Петрович мечтал об это дне все восемь лет - и вот он вышел (он был уголовно судим) и, сидя на столе (поскольку стульев не было в округе), Степан внимал, как в нем бушует жизнь. Но стол шатался. Он взял себя в руки и стал искать чего бы подложить под ножку ветхую. Донетчина не знала такой нелепости. Из-под опухших век Степан увидел в дальнем углу зала книжку затертую. На ней был человек изображен со странным страшным взглядом, с пробором в густых черных волосах. Стены кричали: "Степа, нет, не надо!". Но он был глуп. Он стал ее читать. Сначала по слогам, поскольку буквы не сразу вспомнились, но в мозговой коре - Елена Марковна, она литературу вела. Десятый класс, гоп-стоп, арест - все пронеслось перед его глазами - седой судья, застрявший в горле плач... Он снова в книгу глянул, на форзаце: "Франц Кафка. Превращенье, Сельский врач, Процесс (роман)" - здесь удивился Стенька - был кент ему, Роман, раз навестил, но, говорят, пускал слезу по вене, и кажется не прожил двадцати. Степан читал. На улице темнело. Степан читал. Забрезжила заря с пурпурными перстами... До Гомера Степан не доучился. Это зря Конечно, ведь нельзя без базы здоровой классики в такие высотЫ свой разум устремлять несообразный. Да, он не знал про Эос и персты, но погружался в бездну без начала и без конца. Во тьме, издалека, из недр промзоны в небесах сгущались большие грозовые облака. Степан читал. К обеду страшный ливень закончился, на скулах борода взрастала серым пепельным отливом, и линии электропередач потрескивали, на ветру качаясь. Степан читал. Вселенская тоска морщинами на лбу изобличалась, а там внутри - внутри вскипал накал неведомого. Он не знал такого пугающего чувства за собой, как будто в кровь проник стекла осколок. Он (тяжкие телесные, разбой и вымогательство) горел внутри от страха несовершенства и нелепости. Ему привиделся цвет зековских бараков и Йозеф К., его ведут во тьму - и он уже ничто, и нет надежды, что он проснется и не станет мрака в смирившихся глазах. И груз одежды падет. Его зарежут, как собаку и выбросят в овраг. Степан Петрович был поражен, он, право, оробел. В его прокуренном слепом мироустройстве всплывала фраза "нихуя себе". Он закрыл книгу, вышел, купил сала и водки, пообедал, лег в углу, Но не уснул. Его не отпускало. Степан поднялся и пошел к столу. В его глаза, как будто из-под маски, с обложки пялился огромный страшный взгляд. Степан Петрович выругался матом и книгу взял, и положил назад, и снова взял. А в воздухе витало: "Степан не надо, нахуй, прекращай выебываться, там еще есть сало и водка есть, а Кафку не читай, не нужно этого..." Но что-то повернулось в обритой голове, он поднял бровь - это иглой вошла литература, это наркотик просочился в кровь. Шли дни. Степан купил у букиниста трехтомник Кафки. Он читал его в пустой квартире, только он и книги, и тихий ужас тела своего. Никто не знал в огромном Угледаре куда пропал освобожденный зек, и как попасть в этот огромный замок никто не знал. Степан был человек в местной тюрьме. Но он освободился - и стал вообще, совсем не человек. Это было нормально, он садился на край стола, и он смотрел на свет огромной лампы, будто на икону, но видел только строки на листе. Он стал большим усатым насекомым. И крылья отрастил. И улетел.

Оригинал текста - http://teplovoz.com/creo/20503.html