Я умер. Умер ум. Остались лишь воспоминания. Много. Были разные – весёлые, радостные даже – о моём детстве, может даже о школьных годах; были и скучные, но добрые и пестрели всякой разнообразной всячиной, вроде какой-нибудь глупой выходки в институте, на которую меня толкали какие-либо спонтанные, абсолютно неясные, даже, порой, мне самому в те годы мысли и чувства. Может то была любовь, может ненависть. Вспоминали и моих друзей, сами друзья. Их было немного, если дружба исчисляется количеством, но они были настоящие и такие же бесбашенные, как и я. Говорили о семействе моём, о близких, о брате старшем, который теперь, прибыв невесть откуда, всё что-то обсуждал кое-где поддакивал и вставлял словечко. Он был неприметен в этой плачущей, траурной толпе, потому что, наверно, был не местный и никого не знал. О сестре вспоминали, которую я сам однажды выдумал себе, отчасти для веселья, отчасти, для того чтобы каким-то способом объяснить прибывание лучшей подруги почти постоянно рядом со мной своим знакомым.
Ещё более незаметным и самым чёрным в этой чёрной толпе, сидя, как и все, за столом, во главе, однако единственная с опущеными глазами и немногословна, словно что-то очень большое перекрыло ей рот, завязало голосовые связки и высушило до дна, сидела моя любящая, моя большая часть, больше, чем половинка, всегда моя и в моих мечтах К. Чистая девушка в свои 25 лет искалеченная горем и согнутая несчастьем. Да, много ей пришлось и ещё прийдётся пережить и со мной и теперь уже без меня. Всегда была мне подругой, всегда тихая, ласковая, и в то же время болтливая и всеподвижная она могла проводить часами у меня в мастерской, часами ничего не делать, но наполнять каждую минуту своим присутствием; часами быть моей соучастницей в веренице непредвиденных событий. Она могла, даже когда меня не было, находиться в мастерской и разговаривать. Разговаривать с моими карандашами, вещами, к которым я прикасался, просто быть рядом со мной, когда меня нет. Она и сейчас продолжала туда ходить, хотя реже. Именно теперь я видел, как много она во мне обрела и как много потеряла.
Она, моя самая любимая и самая меня любящая, теперь сидела с опущеными глазами полными слёз, которые она уже не раз смахивала маленьким платочком, и которые уже не раз непрекращая лились по щекам из её прекрасных карих глаз.
Обстановка была угнетающая, хотя и в кругу друзей, близких. Никто не смеялся, только улыбки, робкие, незаметные. Стол, шум чужих дыханий. Хотелось куда-нибудь уйти, исчезнуть, чтобы не видели, не помнили, не знали. Так же и моей любимой уже не сиделось за этим гнусным столом, где справляли поминки того, который для неё не мог уйти. Он всегда был, и навсегда остался в сердце. И сейчас, со всеми присутствующими вокруг, сидя за этим чёрным столом, она пообещала и поклялась самым дорогим, что у неё было – памятью о нём, которая вечна, что никогда в жизни не полюбит другого, никогда её не заинтересует чей-либо другой голос, никогда она не посмотрит в чьи-то другие глаза так, как смотрела в его. Смерть будет ей приятней всякой другой ласки и тепла.
Не в состоянии больше находиться в одной комнате со всеми, она перешла в спальню. Села на краешек постели и опустила голову с немигающим взглядом на мягкие ладошки. Я помню, как она нежно прикасалась ими ко мне, к моему лицу. Они были тёплые, нежные. Когда мы долго стояли на остановке зимой, я согревал их своим дыханьем, она согревала их у меня на спине, просовывая под распахнутую куртку. Она так боялась тогда за меня, что заболею и никак не могла предположить, что случиться что-то, что сотрёт меня из её жизни, я навсегда был живым в её сознании. Теперь же она не верила.
Она поднялась, перешла в мастерскую, спокойно, как она ходила всегда. Перешла и села на стул, стоявший рядом с моим, по привычке. Наверно ей тоже казалось, что я никогда не умру. Она сидела и смотрела куда-то вниз, на пол, где ровным счётом не было ничего интересного. В этой комнатке было прохладней или ей так казалось. Она спрятала свои ладони в карманы, ей становилось холодно. Я был рядом, но в то же время меня не было, я стоял, обнимая её за плечи, но не мог согреть её замерзающих рук. Сколько бы я отдал только за одну ещё возможность приложить её руки к моим тёплым щекам, чтобы они оттаяли и превратились в мои слёзы. Но меня не было. Она переложила руки из карманов на плечи. Медленно так, плавно, словно касаясь моих. Изо рта шёл пар, стало холодней, но не ей. Она не замечала ни холода, ни тепла, ей было безразлично, она утратила смысл различения этих вещей. Раньше у неё мёрзли ноги, чтобы мы перебрались к камину, и я накрыл их пледом; ей было душно, чтобы мы вышли на улицу подышать свежестью или прогуляться. Всё было цельно, всё было направлено в цель. Без цели всё безцельно. Куда теперь направить свои дествия? Для кого вообще быть? Она не знала, но задавала эти вопросы сотни раз. Она сидела и смотрела в окно, где шёл тяжёлый осенний дождь. Последний дождь.
Я ещё не сказал, зачем пришёл. Она не знает. Я не решался, она не спрашивала. Я пришёл, чтобы забрать её с собой – это единственный способ сохранить её и сохранить нас с ней. Я пришёл, чтобы забрать её в свой мир, подальше от лжи, злости и грязи, которая погубит её.
Она собирается. Заходит на кухню, где сидят приглашённые на поминки, обводит их бессмысленным взглядом, поворачивается и идёт в комнату. Она бросает пристальный взгляд на обстановку, как в последний раз, возвращается в мастерскую. Ко мне, назад в мои объятья пока ещё холодные, но уже скоро заключащие её в себя тёплым прикосновением. Всё готово, она готова в путь, путь готов для неё.
Она неторопясь, с волнением становится на мой стул. Аккуратно, чтобы не запачкать. Она не может себе этого позволить, даже если её скоро здесь не будет – это память о нём, а она останется. Она кладёт петлю, прикреплённую к вентиляционной трубе под потолком, себе на плечи, нежно, тяжело дыша. Она предчувствует нашу встречу, наше неземное сближение.
Я готов был упасть на колени перед ней и реветь; целовать её; прижимать к себе, только бы она этого не делала. Я хотел, чтобы она осталась, даже может быть с теми же людьми, которые были ей неприятны, но всё же остаться и поверить и посвятить жизнь тому, чьё несознательное дыхание уже начинало звучать у неё под сердцем. А она была готова упасть передо мной и умолять, чтобы я ей разрешил, она не могла продолжать одна; но мы не слышали друг друга.
Сломалась, оступилась, сорвалась ко мне в объятья. Теперь уже навсегда.
22, ноябрь 2001 |
